27 апреля 2002

Автор: Калугин Дмитрий

День и Ночь Джеймса Джойса

   “His writing is not about something; it is that something itself” Samuel Beckett

День
   Началось это так.
   2 февраля 1882 года в городке Рэтмайне (совсем недалеко от Дублина) в семье налогового служащего Джона Джойса родился мальчик, которого окрестили Джеймсом. Благополучная поначалу семья постепенно беднела, что, конечно, сказывалось на жизни детей — Джеймса и его брата Станислава, «Станни». Квартиры делались все менее просторными и с каждым годом удалялись от центра, а места учебы все менее престижными. Сначала — закрытый иезуитский пансион Клонгоуз Вуд (1888, Джойсы еще жили хорошо); уже в 1891 — «Школа христианских братьев», а потом и знаменитый Бельведер Колледж. По счастливому стечению обстоятельств, Джеймсу помог попасть туда бывший ректор пансиона Клонгоуз Вуд отец Джон Конми, тот самый, о котором говорится в «Улиссе»: «Начальник дома, высокопреподобный Джон Конми, сойдя по ступенькам своего крыльца, опустил плоские часы обратно во внутренний карман».
   Именно иезуитские учебные заведения (и позже — Дублинский католический университет) сформировали то интеллектуальное пространство, которое спустя некоторое время «произвело на свет» Джойса-писателя. Автора «Дублинцев» (сборник рассказов), «Портрета художника в юности» (роман), «Улисса» (роман?), «Поминок по Финнегану»(???) — но лучше по-английски, «Finnegans wake», потому что никто не  знает, как это правильно переводится.
   Метафора пространства здесь очень важна: она позволяет выявить основные характеристики джойсовского мира — особой территории, организуемой техникой декупажа. В этом пространстве причудливо переплелись Аристотель, Фома Аквинский, средневековые мистики, богословы, ересиархи, медицина и музыка, еврейская Каббала и «Упанишады». Оно размечено латынью и греческим (потом к ним добавятся еще несколько десятков языков); там, словно в алхимическом тигле, сплавляется множество цитат, сходятся и расходятся траектории и маршруты, совпадающие и не совпадающие с топографией Дублина, по которому циркулируют сотни персонажей, свободно перемещаясь из «Дублинцев» и «Портрета» в «Улисс» и «Поминки».
   Благодаря своему особому образованию (ирландская религиозная догматика, рационализм в духе Аквината и фетишистский культ Богоматери) Джойс метался между духом и телом, Церковью и борделем. Его приятель дублинской поры Оливер Гогарти сочинил про него забавный стишок: «Юный Джойс очень набожен был, Он прислуживать в церкви любил И во всех бардаках Пел псалмы как монах и со шлюхами В рай восходил»3.
   В начале ХХ века (то есть уже студентом) Джойс ведет полубогемный образ жизни. Много читает, едет изучать медицину в Париж (но терпит неудачу), часто ходит в театр. Даже открывает в Дублине кинотеатр, который, правда, быстро прогорает. Любит торчать в пабах («В Ирландии вообще и Дублине в частности, — говорит один путеводитель начала века, — есть только два главных места: церковь и паб»), посещает бордели (см. стишок выше) и попадает во всякие переделки. Об одной из них, наверное, стоит рассказать. Летом 1904 года Джойс решил приударить за некой девицей, которая терпеливо дожидалась своего кавалера. Последний появился в самый неподходящий момент и, смекнув, в чем дело, изрядно намял бока будущему классику. Побитому Джойсу помог встать и отряхнуться некто по имени Альфред Хантер — один из прототипов главного героя его будущего романа. Про него мало что известно. Говорят, ему изменяла жена.
   Потом, уже в Триесте, Джойс вспомнит об этом событии, собираясь писать небольшой рассказ, который назовет «Улиссом» («эмбрион» будущего романа). И решит, что оно произошло 16 июня.
    Скажем сразу: множество событий жизни Джойса оказались притянуты к этому дню, как притягиваются к магниту металлические стружки. Слишком была высока энергетика создаваемого текста, который в каком-то смысле деформировал временные структуры жизни автора, романа, и, может быть, времени вообще.
  16 июня 1904 года — самый долгий день в жизни Джойса и, заодно, во всей истории литературы. День начинается в 8 утра, но невозможно сказать, когда он заканчивается. Может, заполночь, а может, простирается дальше самого времени, и его окончание теряется в глубоком прошлом (потому что время не обязательно идет только вперед — у Джойса оно может двигаться и в обратном направлении). Этот день длится 549 страниц — по крайней мере, в русском издании 1993 года, первом русском издании «Улисса». Или целый год, 1989, когда роман печатался в 12 номерах «Иностранки». (Джойс любил мистику чисел — чувствуется, опять же, иезуитское образование — и наверняка порадовался бы такому удачному совпадению).
   Что же произошло в этот день, получивший название по имени одного из главных героев — Bloom’s day? Первое событие имеет, скорее, отношение к истории Ирландии: приезд английского вице-короля и торжественная литургия по этому поводу («Вот они, оккупанты-англичане!» — Джойс-патриот). Следующее — к личной истории Джойса. В этот день произошло его второе («На первое она просто не пришла» — Джойс-любовник) свидание с Норой Барнакл, горничной дублинского отеля «Финна» («В этом же году она станет его женой, и они вместе уедут за границу» — Джойс-изгнанник). Третье событие относится к истории литературы («И самого романа» — Джойс-писатель): два главных героя романа — Стивен Дедал и Леопольд Блум — каждый по своей причине уходят из дома. Один — поссорившись со своим приятелем Быком Маллиганом — «Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва» — он же Оливер Гогарти, автор вышеприведенного стихотворного опуса. Другой работает рекламным агентом, а по утрам они обычно уходят на работу. Однако, есть и иной повод… К жене Блума, актрисе Молли, должен прийти любовник. Поэтому из дома надо уходить…
   Если искать параллели, а в случае с Улиссом это совершенно верная тактика, то надо признать, что Стивен — несчастный гонимый художник — это сам Джойс, хотя сходство здесь не может быть полным. У Стивена, как и у Джойса, недавно умерла мать, однако мать Джойса умерла немного позже, ближе к осени. В сентябре Джойса, у которого в Дублине не было ни своего угла, ни денег, пригласил пожить к себе в башню под названием Мартелло (военное сооружение, самая настоящая башня с бойницами и узкими переходами, сдававшаяся в мирное время за 8 фунтов в год) его приятель Оливер Гогарти. Именно тогда произошла ссора, после которой Джойс-Стивен покинул дом своего уже бывшего друга…
   Что касается Леопольда Блума, то, не считая Альфреда Хантера (о котором уже говорилось), нет необходимости перечислять друзей и знакомых Джойса, чье присутствие ощущается в этом образе.   
   Итак, роман об уходе из дома и о возвращении Домой (первое не равно второму, и Стивен больше никогда не вернется в башню Мартелло): два человека кружат по городу, чтобы уже ближе к ночи встретиться при вполне банальных обстоятельствах (Блум поможет сильно подвыпившему Стивену выбраться из борделя, немного отряхнуться, привести себя в порядок — «Перво-наперво мистер Блум смахнул основную массу стружек, вручил Стивену шляпу с тросточкой и вообще, на манер доброго самаритянина, постарался его подбодрить...» —
и отведет к себе домой, на Экклс-стрит, 7, первый этаж).
   Чтобы понять этот роман, надо понять само движение, в основании которого лежат все виды одиночества и отчаяния, какие только может испытывать человек в своей жизни (неудовлетворенность домом, работой, ссоры с женой, да и мало ли что еще). Уход из дома и кружение по городу мы могли бы обозначить словом «блумизм», по имени главного героя: главное — не иметь никакой определенной цели. Иначе игра не состоится, и роман остановится.
   Тем не менее, смысл в этом — на первый взгляд чисто броуновском — движении все же есть. Но он не понятен ни героям романа, ни, подчас, самому читателю. Дело в том, что в романе действует еще один персонаж, невидимый, но постоянно присутствующий. От него осталось только имя, но оно стоит на самом видном месте — в заглавии. Это Улисс, или, в более привычной для русского читателя транскрипции, — Одиссей. Древнегреческого героя (возможно, имевшего семитские корни, поэтому Улисс-Леопольд Блум еврей) Джойс любил больше остальных персонажей мировой литературы. Почему? Об этом однажды сказал он сам: «Фауст не только не имеет полноты человечности, но вовсе не человек. Стар он или молод? Где его дом, семья? Ничего этого мы не знаем… Гамлет — да, Гамлет — человеческое существо, однако он только сын… А Улисс — сын Лаэрта, отец Телемаха, муж Пенелопы, любовник Калипсо, соратник греческих бойцов у стен Трои и царь Итаки… И еще, не забудьте, он — симулянт, пытавшийся уклониться от воинской службы… Но, попав на войну, он идет до конца <…>. И потом, он был первым джентльменом в Европе. Когда он вышел голым навстречу юной принцессе, то скрыл от девичьих глаз существенные части своего просоленного тела».
   Итак, 16 июня 1904 года в Дублине разыгрывается спектакль о возвращении Одиссея, но эпоха уже давно не героическая. Вместо вызова на дуэль, как в предыдущем столетии, или кровавой резни, как у Гомера, герой уходит из дома. Поневоле возникает ассоциация с Пушкиным, ровесником Блума, но эта история, как мы знаем, была совсем иной. Совершив путешествие во времени, пережив множество аватар, Улисс превращается в 38-летнего рекламного агента, страдающего от измен своей жены Молли (растерявшей супружескую верность Пенелопы), Телемах — в депрессивного Стивена, мудрый старец Нестор — в туповатого директора школы, где Стивен преподает историю, Навсикая — в незнакомую девушку на пляже, голова которой забита модными журналами и бульварным чтивом, а волшебница Цирцея — в Бэллу Коэн, содержащую публичный дом на Тайрон-стрит, 82 (где во времена своей дублинской жизни часто бывал сам Джойс). В конечном же счете главная тема «Улисса», которая определяет бесконечные хитросплетения текста, — встреча Отца и Сына. Встреча условная, как и все совпадения романа (скорее, ее можно расценивать как встречу двух незнакомых людей), мимолетная. Но в какой-то момент происходит это невероятное совпадение: Блум, точно так же, как Одиссей, обретает своего сына (его собственный сын Руди умер во младенчестве), а Стивен — символического Отца.
   В некотором смысле парадокс Улисса — это парадокс определенного зрения, которое позволяет увидеть за одним лицом другое, за бессмысленным хождением по городу — древнюю историю о царе, возвращающемся домой после долгой изнурительной войны. Но пространство, по которому у Гомера скитается Одиссей сотоварищи, в романе сжимается до одного города, а многолетнее возращение домой — до одного дня. Один текст подражает другому, но не эпигонски, а с помощью соответствий, имитируя исходный текст на каком-то ином уровне. Уплотнение, сгущение времени-пространства, имитация, мимесис — механизмы романа. Из-за этого все, что попадает в пространство «Улисса», деформируется, день длится 549 страниц. Но можно ли прочитать этот роман за один день, даже читая без остановки с утра до вечера? Французские классицисты, для которых происходящее на сцене должно было равняться происходящему в реальности, объявили бы Джойса безумцем.
   Помимо перемещения героев по Дублину, которое в той или иной степени повторяет странствия Одиссея (сходство здесь неполное, иногда Джойс следует за Гомером больше, иногда меньше; его «Улисс» — ни в коем случае не римейк «Одиссеи»), есть еще одно движение, может быть, самое важное — движение языка. От начала к концу романа письмо меняется, взрослеет, становится более изощренным и напряженным. («Джойс любил сравнивать работу над литературным произведением с вынашиванием ребенка» — Джойс-медик). Вместе с хронологическим движением от утра к вечеру, движением из одной части Дублина в другую происходят бесчисленные трансформации языка, которые охватывают всю его историю. Говорят, «поэзия — это насилие над языком». Но можно сказать, что такого насилия, которое совершил Джойс, никто до него еще не совершал. За один день язык Улисса проходит путь от староанглийских и ирландских хроник до современного скабрезного трепа пьяных студентов-медиков в финале 14 эпизода «Быков Гелиоса». Действие здесь происходит в родильном доме: быки — символ плодородия. У Гомера спутники Одиссея убивают быков, у Джойса пьяные студенты своими циничными разговорами убивают тайну деторождения.
   Язык движется от:
   «И Леополд боярин иже бе муж честен паче всих гостей иже неколи седяху за трапезою премудрых и бе кроток и благ паче всих иже неколи под куры владычну руку соваху и бе поистине верен паче всих иже неколи служение госпоже благородней воздаяху чашу свою учтиво за здравие его осуши»
   (здесь Леопольд Блум предлагает выпить за успешное разрешение от бремени, кому — непонятно)
до:
   «Слышь чо талдычу? В пивнуху-потаюху. Там залейся. Ушвоил, шудырь. Бэнтам два дня без капли. Он клялся пить одно бордо. Хряй к ляду! Гли сюда, ну. В бога, чтоб я подох. Надрался и накололся. До того бухой ни бумбум.<...> Эй, ты, замри! Кто там, засуньте ему сапог в хлебало…»
   Такое «многоголосие» романа — словно в фуге Баха — является парадоксом «Улисса», благодаря которому сглаживается разрыв между изображением вещи и самой вещью, жизнью и произведением искусства. Этим роман Джойса напоминает кинематограф, который, на первый взгляд, наиболее точно воспроизводит реальность — хотя насколько то, что мы видим на экране, «реалистично»?
   Стремление к сверхреалистичности объясняет некоторые особенности романа Джойса. Например, топографическую точность, невероятно подробную фиксацию всяких урбанистических нюансов. Недаром бедеккер «Весь Дублин за 1904 год» почти целиком вошел в роман. По этому поводу Джойс с удовлетворением говорил, что, если Дублин исчезнет с лица земли, его можно будет восстановить по «Улиссу». Роман наполнен огромным количеством деталей, точными названиями улиц, пивных, контор, газетных редакций, родильных домов, борделей. В нем досконально описаны передвижения героев, которые всегда точно совпадают со временем, необходимым, чтобы попасть из одного места в другое.
   «Довольный сделкой, которую он заключил для фирмы Пулбрук и Робертсон, мистер Кернан гордо вышагивал по Джеймс-Стрит, направляясь от солнечных часов к Джеймс-Гейт, мимо конторы Шеклтона».
За полвека до этого Достоевский так же высчитывал количество шагов, которое должен сделать Раскольников, чтобы дойти до двери злополучной старухи.
   Точность, которая выплавлялась в недрах реалистического романа, усиливается невероятной словесной изобразительностью. Слова у Джойса не описывают то, что происходит, а воспроизводят это на уровне самой речи, построения фразы. Например, в эпизоде «Циклоп», где бедняга Блум (еврей, чужак) попадает в Кабачок Барни Кирнана (реальное место в Дублине, где любили собираться ирландские националисты), проза становится многословной, совершенно неуклюжей, тяжко-громоздкой, как и сам циклоп Полифем. Вот как описывается соответствующий в романе Полифему некто «Гражданин», глава компании фениев:
   «Фигура, сидевшая на гигантском валуне у подножия круглой башни, являла собою широкоплечего крутогрудого мощночленного смеловзорого рыжеволосового густовеснушчатого косматобородого большеротого широконосого длинноголового низкоголосого голоколенного стальнопалого власоногого багроволицего мускулисторукого героя».
   Слова (гомеровски построенные) оказываются растянуты — как «растянут» циклоп Полифем. Точно так же фразы, которые описывают перемещения героев, имитируют дублинские сходящиеся, расходящиеся и пересекающиеся улицы.
   О кинематографичности прозы Джойса можно написать много, не случайно он был увлечен фильмами Эйзенштейна. Джойс даже как-то сказал, что Эйзенштейн — единственный режиссер, который смог бы поставить фильм по «Улиссу»; а Эйзенштейн хотел было экранизировать «Капитал» Маркса, используя литературную технику Джойса (но Сталин не одобрил этой идеи). Они, Эйзенштейн и Джойс, однажды встретились — между 29 ноября и 3 декабря 1929 года. К этому времени Джойс уже почти ослеп, но все же ему захотелось увидеть отрывки из «Броненосца Потемкина» и «Октября». Вспоминая об этой встрече, Эйзенштейн назвал ее «призрачной», потому что в комнате, где они встретились, было так темно, что оба напоминали тени. (После мучительных операций Джойс, по требованию врачей, должен был подолгу сидеть в затемненной комнате, почти как в кино).
   И сам роман напоминает кино или сон; а может, эти два понятия схожи, и одно трудно отделить от другого? Связь между кино и сном очевидна: человек неподвижно сидит в темном зале, захваченный тем, что происходит на экране, потеряв счет времени и утратив ощущение реальности — поэтому люди, жующие поп-корн и разговаривающие друг с другом во время сеанса, раздражают не меньше, чем те, кто мешает спать. И у джойсовского романа есть подобная особенность. Книга обладает такой плотностью, что от нее трудно оторваться. Роман трудно читать в метро. Он требует тишины и уединения, задействуя зрение не чтобы читать, а чтобы видеть то, что написано; слух, чтобы слышать то, что написано. «Улисс» требует полной сосредоточенности, включенности и вообще претендует на то, чтобы создать самодостаточный, замкнутый мир (за пределами которого, как и за пределами киноэкрана, ничего нет), который стремится полностью подчинить себе читателя, заставить его забыть о времени и других книгах. Джойс хотел, чтобы и «Улисс», и особенно его следующий роман, «Finnegans wake», заменили собой всю литературу, оторвали человека от всех его занятий и мыслей (и в кино во время просмотра фильма невозможно заниматься чем-то еще — если, конечно, ты его действительно смотришь).
   Помимо этого, в романе есть один совсем уж «киношный» прием, который, как мне кажется, лежит в основании всего здания «Улисса». Это прием «наплыва», когда на экране неожиданно начинает просвечивать какой-то иной план — два разных изображения накладываются друг на друга или одно из них, проступая, полностью вытесняет собой другое. Подобное совмещение кадров — например, в фильмах Хичкока и Фрица Ланга — позволяет ассоциативно связывать объекты или персонажей (когда двое говорят о третьем, и его лицо проступает в воздухе). Современными теоретиками кино этот прием рассматривается как аналог механизма сгущения, т.е. механизма работы бессознательного, который был описан Фрейдом в «Толковании сновидений». «Сгущение» во фрейдовском психоанализе (Джойс, конечно, читал Фрейда, и, хотя он оставил о нем множество саркастических замечаний в «Улиссе», Фрейда в романе очень много) — это соединение несоединимого, как на картинах Пикассо. Во сне оно не вызывает никакого удивления, и кажется привычным в кино. Это сложное сочетание подмен, уходов, уловок, когда одна картина внезапно превращается в другую. Например, во сне может появиться персонаж, составленный из черт разных людей; точно так же Леопольд Блум — это и Улисс, и дублинский рекламный агент, и Альфред Хантер, и друг Джойса писатель Итало Звево, а еще — Авраам, тень отца Гамлета и другие всевозможные «отцы». Сгущение — главный прием Джойса, благодаря которому Леопольд Блум подобен Улиссу, но остается Блумом, и только на какое-то мгновение в его чертах проступает лицо повелителя Итаки. Так, словно во сне, история Одиссея собирается по частям.
   Игра подобий, повторений, установление вневременной связи в действительности помогает Джойсу обозначить проблему (которую так и не помог решить дневной свет) истории — движения, раскручивающегося по спирали времени. Все события там уже произошли; вся настоящая жизнь — лишь повторение уже когда-то сыгранных спектаклей и исполненных ролей. Для Джойса история — дурная бесконечность, «сон, от которого необходимо пробудиться», мелькание бесчисленных воплощений, представляющих собой бесконечный регресс и ничего более. Во сне человек может увидеть себя путешественником, воином или соблазнителем. Это часто происходит с каждым из нас, оставляя недоумение: почему приснилось странное лицо, которое никогда раньше не видел; странный человек, одетый в диковинные одежды. Глубокой ночью спящий человек может быть кем и чем угодно.
   Роман подходит к концу. Петлявшие весь день по городу герои, наконец, встречаются. Две изменчивые траектории на мгновение совпали. Все осталось позади, и глубокой ночью Леопольд Блум приводит Стивена — после странствия по городу, времени, языку, реинкарнациям — к себе домой, где спит Молли, неверная дублинская Пенелопа.
   После недолгого пребывания в доме Блума Стивен, выпив чашку какао, уходит в неизвестном направлении. Линии опять расходятся — вероятно, навсегда. Блум занимает место в кровати рядом со своей женой, которая лежит в направлении восток–юго-восток, а Блум — в направлении запад–юго-запад.
Она:
   «...полулежа на боку, левом, левая рука под головой, правая нога вытянута по прямой и покоится на левой ноге, согнутой в позе Матери-Геи, исполнившаяся и возлегшая, груженая семенем»
Он:
   «...лежа на боку, левом, правая и левая нога согнуты, большой и указательный пальцы правой руки на переносьи <…> усталое дитя-муж, мужедитя в утробе».
   Поза, в которой засыпают герои Улисса (говоря по-русски, «валетом»), тоже оказывается глубоко символичной. Мужское и женское предстают не в виде враждующих полов, а в виде нераздельного единства. Абсолютной симметрии, как на игральной карте, где то, что вверху, не может быть отделено от того, что внизу; или как в знаке «тай-цзи» («великого предела»). Извлеченный сном из бесконечного лабиринта дублинских улиц, городских событий, Блум погружается в иной мир. Там закручивается новая спираль истории — или кинопленка с отснятыми на ней всевозможными событиями и лицами делает новый виток, может быть, обрываясь или заканчиваясь, после чего воцаряется полная темнота.
   Наступает сон. А для Джойса бесконечный залитый светом день Улисса превращается в непроглядный сумрак «Поминок по Финнегану».


1 Самуэль Беккет (Samuel Beckett) (1906–22.12.1989) — ирландский писатель, нобелевский лауреат 1969 года. В 1955  внимание критики и зрителей привлекла трагикомедия Беккета «В ожидании Годо». Беккет родился в Ирландии, был секретарем Джойса, а впоследствии жил во Франции.
2 decoupage — словечко из кинематографического словаря, означающее одновременно «выделение», «вырезание» (части из целого) и «разрезание на части».
3 Этот стишок, как цитаты из «Улисса» и некоторых других текстов Джойса мы даем в переводе Сергея Хоружего, переведшего беспрецедентно сложный роман Джойса на русский язык. История перевода этого романа на русский язык — одиссея не хуже гомеровской (или джойсовской), и вообще все что связано с эти текстом, оказывается по какому-то странному закону связано с бесконечными мытарствами, ожиданиями, неудачами и самыми разными формами сопротивления, словно сама история вхождения этого текста в культуру текста имитирует то, что происходит с его героями. Однако рассказ о переводческой одиссее это уже совсем другая история, и о ней лучше всего расскажет сам С. Хоружий в своих примечаниях к роману и книге «”Улисс” в русском зеркале».
4 Мимесис — подражание, воспроизведение. Термин появился в Древней Греции и там же считался главным принципом деятельности художника.
5 Бедеккер — фамилия популярного издателя путе-водителей. Здесь используется в нарицательном смысле.

    Присоединяйтесь к нам в Feedly

Теги: Джеймс Джойс | Литература | Улисс

Вы можете стать первым, кто оставит комментарий!

— Комментарий можно оставить без регистрации, для этого достаточно заполнить одно обязательное поле Текст комментария. Анонимные комментарии проходят модерацию и до момента одобрения видны только в браузере автора

— Комментарии зарегистрированных пользователей публикуются сразу после создания

Написать новый комментарий

Спaсибо!




Больше текстов

et cetera

Тихий пикет: уличный акционизм как нелинейный текст

et cetera

Записки о Трактате

et cetera

Уловка 6.54. О «логической петле» в трактате Витгенштейна

et cetera

Витгенштейн и мы. Почему он необходим нам здесь и сейчас

et cetera

Механические люди: история андроидов от А до Б

et cetera

Биомузыка: диалог композитора и слизевика

et cetera

Искусство будущего: компьютер ставит вопрос о природе творчества

et cetera

Перечитываем марсианские хроники

et cetera

Предсказания Рэя Курцвейла на ближайшие 25 лет

et cetera

Зингер. О бренде и человеке

et cetera

В мемориз! Живая память в киберэпоху и виртуальное пирожное «мадлен»

et cetera

Приключения Незнайки в стране архитектурных утопий

et cetera

Светодиоды: pro et contrа

et cetera

Механика vs электроники

et cetera

Garden Lighting

et cetera

Барбара Миллисент Робертс

et cetera

Темная сторона красоты

et cetera

R. S. V. P.

et cetera

Pro svet. Часть II

et cetera

Майкл Муркок «Лондон, любовь моя»