19 ноября 2026

Автор: Скорбященская Ольга

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта. Часть 8

Начало. Часть 1 >>

Предыдущая часть 7 >>

Фрагмент картины Вильгельма Хаммершеи "Дама за фортепьяно"

Фрагмент картины Вильгельма Хаммерсхёя «Интерьер с женщиной за пианино, Страндгед, 30», 1901

Тем временем в кругу сенаторши Родде назревают роковые события: её дочь Инесса, жена искусствоведа Инститориса и мать троих дочерей, вступает в любовную связь со скрипачом Рудольфом Швердтфегером, другом Адриана. «Спаси его бог!» – иронически восклицает последний, узнав об этом.

Новый шаг на пути к драме – Руди просит Адриана написать для него «Скрипичный концерт»:

«У вас получилось бы чудесно, куда лучше, чем у […] Прокофьева — с необычайно простой и напевной первой темой в экспозиции и повтором её после каденции: […] пусть всё будет традиционно, во всяком случае я подал бы это так, что люди бы плакали. Я бы сжился с вашей музыкой настолько, что смог бы сыграть её и во сне, я бы холил и пестовал каждую её ноту, как мать, ибо я был бы ей матерью, а отцом были бы вы: то было бы наше дитя, платоническое дитя; да, наш концерт, в нём действительно воплотилось бы всё моё понимание платонического…»

Цейтблом, подавляя ревность, пишет о Руди с симпатией, однако не может удержаться от такой характеристики скрипача:

Теперь читатель лучше поймёт выражение, мною к нему применённое, — «инфантильный демонизм», который я объявил существенным его свойством. На месте Адриана — хотя глупо, конечно, ставить себя на место Адриана — я бы не потерпел многого из того, что выложил Руди. То было несомненное злоупотребление темнотой. Мало того, что он повторно переходил всякие границы в своих откровениях о связи с Инесcой, он переходил их и в другом пункте, переходил недостойно и непростительно, соблазнённый темнотой, прибавил бы я, если понятие «соблазн» уместно тогда, когда правильнее, может быть, говорить о дерзком посягательстве доверчивости на одиночество.

Но пока Адриан не занимается концертом. В 1919 году он за четыре с половиной месяца в лихорадочном возбуждении создает ораторию «Апокалипсис». Цейтблом находит в нём возрождение доклассических форм ораториального искусства:

И вот на моих глазах происходила смена драматической формы формой эпической, музыкальная драма превращалась в ораторию, оперная драма — в оперную кантату, причём пафосом, основой этой метаморфозы была концепция, […], уже не интересующаяся психологией и настаивающая на объективном, на языке, который выразил бы абсолютное, связывающее и обязывающее, а следовательно, предпочёл бы наложить на себя благочестивые вериги доклассических форм. […] регресс и прогресс, старое и новое, прошлое и будущее сливаются воедино, — он был здесь осуществлён исполненным новизны возвратом к далёкому прошлому подлинного многоголосья, более далёкому, чем уже гармоническое искусство Баха и Генделя».

Cеренус, описывая «Апокалипсис», испытывает трепет и сомнения: нет ли в этой стилизации под Перотина игры, пародии? Ему кажется, что возвращение музыки к форме культовой опасно, что эстетизм здесь сплетается с варварством. Его пугает обмен функциями между инструментальной и вокальной партиями. Особенно жуткими кажутся ему эффекты глиссандо, применимые к голосу, низводящемуся до первобытного воя…

«Возобновление культовой музыки в светские времена имеет свои опасные стороны. Она — не правда ли? — служила церковным целям, а дотоле и менее цивилизованным, знахарским, колдовским: я имею в виду ту пору, когда исполнитель сверхъестественных функций, жрец, был также знахарем и чародеем. Можно ли отрицать, что то было докультурное, варварское состояние культа? Понятно или нет, что позднекультурное возобновление культового, мечтающее о коллективности среди полной общественной распылённости, прибегает к средствам, принадлежащим не только стадии церковной облагороженности культа, но и его примитивной стадии? С этим-то непосредственно и связаны неимоверные трудности, которые возникают при каждом разучивании и исполнении Леверкюнова «Апокалипсиса». Тут есть ансамбли, начинающиеся как хоры дикторов и лишь постепенно, путём удивительнейших переходов преобразующиеся в богатейшую вокальную музыку; хоры, стало быть, переходящие через все оттенки градуированного шёпота, распределённой по голосам речи, наконец речитатива в полифоничнейшее пение под аккомпанемент, воспаряющий от простых шумов, магического, фанатично-негритянского барабанного боя и ударов гонга к самой высокой музыке.

[…] глиссандо ведущих здесь тему тромбонов — это разрушительное снование по семи переменяемым позициям инструмента! Вой в роли темы — как это страшно! И какую акустическую панику создают повторные глиссандо литавр, то ли музыкальный, то ли шумовой эффект, получаемый в самый момент игры настройкой на различные ступени тональности. От этих звуков мороз подирает по коже. Но самое потрясающее — применение глиссандо к человеческому голосу, первому объекту музыкального упорядочения, вырванному из первобытного состояния разнотонного воя, — возврат, стало быть, к этому первобытному состоянию, — в жутких хорах «Апокалипсиса» о снятии седьмой печати, о почернении солнца, о кровоточащей луне, о кораблях, опрокидывающихся среди свалки кричащих людей».

Вильгельм Хаммерсхёй "Интерьер. Музыкальная комната. Страндгед, 30", 1907А теперь спросим себя, были ли у «Апокалипсиса» Адриана Леверкюна прообразы в реальной музыке или всё описанное является лишь музыкой, которую вообразил Манн?

«Бомбы падают атонально» – однажды заметил Шёнберг. И глиссандо, и атональные блуждания есть у Берга (например, антракт в «Воццеке», названный инвенцией на один тон) и Шёнберга (в опере «Моисей и Аарон» и кантате «Свидетель из Варшавы»). Но их сочинения появятся позже. Манн даёт оратории Адриана черты опусов, которые будут написаны спустя два-три года («Воццек» – 1922) или даже спустя десять-двадцать лет («Моисей и Аарон» – 1932, «Свидетель из Варшавы» - 1947, оратория «Лестница Иакова» – 1944). Однако перед нами примеры «новой музыки», ни в одном из них, даже в «Моисее и Аароне», нет возрождения старинных форм и стиля старых полифонических мастеров. Это характерно, скорее, для неоклассицизма: возможно, для Стравинского («Царь Эдип» (1927), «Симфония псалмов» (1930), Онеггера (оратория «Царь Давид», 1921) и Мийо (кантата «Огненный замок», 1954). Или для «Военного реквиема» Бриттена (1962).

Но оратория, о которой пишет Манн, содержит всё это. Это музыка, которую Манн вообразил, зная будущее, которое для него уже наступило, и применяя «метод кристаллизации».

Бенджамин Бриттен, отрывок из «Военного реквиема»

Серенус продолжает – о свободе ритма:

…характерное для этого опуса объединение старейшего с новейшим, отнюдь, однако, не произвольное, а заключённое в природе вещей: оно основано, я бы сказал, на роковом коловращении мира, повторяющего раннее в позднем. Так, старая музыка не знала ритма в позднейшем его понимании. Пение было размерено по законам речи, оно не протекало в какой-то расчленённый на такты и периоды отрезок времени, а скорее подчинялось духу свободной декламации. А как обстоит дело с ритмом в нашей современной музыке? Разве и он не приближен к речевой интонации, не разрушен изменчивой сверхподвижностью? Уже у Бетховена есть фразы, своей ритмической свободой предвосхищающие будущее. У Леверкюна сделано всё возможное, чтобы отказаться даже от деления на такты. Он не отказывается от него, не отказывается иронически-консервативно. Но, не заботясь о симметрии и приспособляясь лишь к речевым ударениям, ритм фактически меняется от такта к такту. Я говорил о запечатлевающихся вещах. Иные из них, как будто и незаметно для разума, остаются в душе и оказывают своё подспудное действие. Так вот, фигура и беззаботная музыкальная одержимость того заморского чудака, о котором другой чудак, Адрианов учитель, поведал нам в годы нашей юности и о котором мой товарищ, возвращаясь домой, отозвался с таким снисходительным одобрением, — история этого Иоганна Конрада Бейселя была одним из подобных впечатлений. Зачем таить, что я давно уже, и не раз, вспоминал о педантичном учителе и новооткрывателе вокального искусства из заокеанской Ефраты? Бесконечно далеко от его наивно-смелой педагогики до изощрённейшей музыкальной эрудиции, техники, интеллектуальности леверкюновского произведения. И всё-таки для меня, посвящённого друга, призрачно оживает здесь дух изобретателя «главных и служебных звуков», основоположника музыкально-гимнической декламации.

В 1926 году на торжественном собрании Международного общества новой музыки во Франкфурте-на-Майне «Апокалипсис» исполнялся в первый и пока что последний раз (дирижировал Бруно Вальтер).

Вместе с тем, Цейтблом испытывает напряжение, его волнуют мысли

«о пандемониуме смеха, об адском хохоте, недолгом, но кошмарном, представляющем собой финал первой части «Апокалипсиса». Я ненавижу, люблю его и боюсь, ибо — да простят мне это слишком личное «ибо!» — я всегда страшился склонности Адриана к смеху, которой, в отличие от Рюдигера Шильдкнапа, никогда не умел пойти навстречу, — и тот же страх, ту же робкую и беспомощную тревогу внушает мне это проносящееся через пятьдесят тактов, начинающееся хихиканьем одного-единственного голоса и стремительно распространяющееся, охватывающее хор и оркестр, жутко, с ритмическими срывами и перебоями, возрастающее до тутти-фортиссимо, хлещущее через край, сардоническое ликование геенны, этот залп презрительного и торжествующего адского хохота, вобравший в себя и крик, и тявканье, и визг, и блеянье, и гуденье, и ржанье, и вой. Мне так неприятно само по себе это, ещё особо подчёркнутое своим положением в оратории место, этот ураган инфернальной смешливости, что я едва ли заставил бы себя говорить здесь о нём, если бы именно оно, опять-таки в связи с целым, потрясающим образом не поведало мне величайшей тайны музыки — тайны тождественности.

Ибо другая ипостась адского хохота в конце первой части — совершенно удивительный детский хор, сразу же, в сопровождении неполного оркестра, открывающий вторую часть, — космическая музыка сфер, ледяная, ясная, кристально прозрачная, терпко-диссонантная, правда, но исполненная, я бы сказал, недоступно-неземной и странной, вселяющей в сердце безнадёжную тоску красоты. И в этой пьесе, пленившей, растрогавшей, покорившей даже противников, имеющий уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, ещё раз найдёт музыкальную субстанцию дьявольского смеха! Адриан Леверкюн всегда велик в искусстве делать одинаковое неодинаковым. Известно, что он умел уже в первом ответе, точно сохраняя тему фуги, до неузнаваемости видоизменить её ритмику. Так и здесь, — но нигде больше это его искусство не было таким глубоким, таким таинственным и великим. Всякое слово, содержащее идею «перехода», превращения в мистическом смысле, стало быть, пресуществления, — трансформация, трансфигурация, — вполне здесь уместно. Правда, предшествующие кошмары полностью перекомпонованы в этом необычайном детском хоре; в нём совершенно другая инструментовка, другие ритмы, но в пронзительно-звонкой ангельской музыке сфер нет ни одной ноты, которая, в строгом соответствии, не встретилась бы в хохоте ада.

Надо заметить, что трансформация подобных один другому мотивов в различные и даже противоположные по своему эмоциональному смыслу темы не является чем-то новым. Её можно встретить у позднего Бетховена. В Сонате ор.110 № 31 демоническое скерцо Второй части и Скорбное Ариозо Третьей основаны на одном нисходящем мотиве. Также у Листа, скажем, в Сонате си-минор из одного и того же мотива созданы темы Мефистофеля и Маргариты.

Людвиг ван Бетховен, отрывок из Сонаты 31 ор.110 в исполнении Петра Лаула


Очерк 9. Интермеццо

В XXXVI главе повествователь делает передышку после рассказа о самоубийстве Клариссы Родде, для Манна окрашенном в личные тона.

Теперь он вспоминает 20-е годы, период, когда к Адриану пришла известность. В частности, исполнение апокалиптической оратории во Франкфурте,

«самом благожелательном, самом свободомыслящем городе империи. …дело всё же не обошлось без злопыхательства, без обвинений автора в издевательстве над искусством, в нигилизме, в музыкальном преступлении, или, употребляя наиболее ходовое и наиболее бранное слово того времени, в «культурбольшевизме». Однако сама оратория и смелость, с которой она была исполнена, нашли себе умных, прекрасно владеющих словом защитников…»

Возник …противовес националистско-романтической вагнерианской реакции, такой, какой она угнездилась в Мюнхене…

Ещё ему …вспоминаются веймарский «день композиторов» в двадцатом году и первый «день музыки» на следующий год, состоявшийся в Донауэшинге1».

В Веймаре [исполнялась] «Космическая симфония» под управлением ритмически наиболее чуткого и точного [нет согласования: чьим управлением?], на Баденском празднике — в связи с показом прославленного театра марионеток — все пять опусов «Gesta Romanorum», творения доселе небывалого, постоянно держащего слушателей на грани религиозного благоговения и инфернального смеха».

Появляется благожелательная статья о композиторе в венском журнале «Рассвет», инспирированная некой тайной почитательницей Адриана – венгерской графиней мадам Толна. Эта дама, слышавшая все премьеры Леверкюна, предлагает ему материальную помощь, настаивая на своей «невидимости».

Конечно, прототип этой тайной покровительницы – Надежда фон Мекк, сыгравшая в жизни и творчестве Чайковского подобную роль. После премьеры – успешной, триумфальной, «Скрипичного концерта» Леверкюна в Вене она предлагает двум друзьям, Адриану и Руди, погостить в её роскошном венгерском имении – в её отсутствие, разумеется.

Наконец, Адриан пишет «Скрипичный концерт».

«Он написан в трёх частях без обозначения тональности, хотя заключает в себе, если можно так выразиться, сразу три тональности: B-dur, C-dur, D-dur. Причём D-dur — для музыканта это очевидно — здесь является видом двойной доминанты, B-dur — субдоминанты, a C-dur образует точную середину. Меж этих ладов остроумнейшим образом движется всё произведение, так что ни один из них не кажется явно предпочтённым и может быть узнан лишь по пропорциям звучаний. Большие отрезки произведения подчинены всем тональностям, покуда наконец, неизбежно электризуя концертную публику, не начинает открыто, откровенно и торжественно звучать C-dur. В первой части, названной «andante amoroso» и всё время исполненной сладостной нежности, на грани насмешки, имеется ведущий аккорд, в котором, на мой слух, есть нечто французское: c-g-e-b-d-fis-a, — созвучие, которое в сочетании с высоким f скрипки, царящим над ним, содержит в тебе тонические трезвучия всех трёх основных тональностей. В этом аккорде, так сказать, душа произведения, более того — душа главной темы этой части; позднее в третьей части её подхватывает пёстрая чреда вариаций.

Не совсем ясно, что имеется в виду под двойной доминантой и субдоминантой. Если по отношению к До-мажору Ре-мажор действительно является двойной доминантой, то Си-бемоль мажор – не субдоминанта, а если так можно выразиться, двойная субдоминанта, то есть субдоминанта к субдоминанте. Аккорд c-g-e-b-d-fis-a – это построенный по терциям дуодецимаккорд, который действительно звучит по-французски в духе шансон или даже как у Дебюсси. Фоническая, красочная и тембровая сторона этого аккорда преобладают над его функциональностью.

[Примечание] Диаболическая соната Тартини – это соната «Дьявольские трели», сочиненная итальянским композитором ХVII века Джузеппе Тартини, по преданию, во сне, когда он увидел дьявола, играющего на скрипке.

В конце 1924 года «Скрипичный концерт» исполняется Швердтфегером в Швейцарии.

Он, безусловно, вызывает ассоциации с концертами для того же инструмента Стравинского и Альбана Берга.

Между тем, Цейтблом возвращается к хронике:

…1927 год стал годом дивных камерных творений: сначала был создан ансамбль для трёх струнных инструментов, трёх деревянных духовых и рояля, пьеса, я бы сказал, полная своеобразных изгибов, с долгими, причудливыми темами, оригинально обработанными и вдруг растворяющимися, чтобы никогда более открыто не возникнуть. […] Но больше всего меня, пожалуй, восхищает мастерство, с которым там разрешена проблема звукосочетаний. Духовые инструменты нигде не заглушают смычковых, напротив, оставляют свободным для них звуковое пространство и перемежаются с ними, лишь в нескольких местах объединяясь в мощном тутти. Суммируя впечатление, я скажу: это так, словно тебя с твёрдой, привычной почвы увлекают во всё более дальние и дальние сферы — всё идёт не так, как ты того ждёшь. «Мне хотелось, — сказал Адриан, — написать не сонату, а роман».

Пауль Хиндемит, отрывок из Сонаты для альта и фортепиано ор.11 №4

Камерные произведения Леверкюна могут быть сопоставлены с сочинениями Хиндемита (Kammermusik) и Стравинского (Соната для фортепиано, Серенада in A), Онеггера.

Продолжение следует.

------------------------------

1 Фестиваль в Донауэшинге принёс успех Паулю Хиндемиту. Обвинения в «культурбольшевизме» будут ему предъявлены уже в 1930-х годах.

   

Теги: Томас Манн | Музыка | Доктор Фаустус

Вы можете стать первым, кто оставит комментарий!

— Комментарий можно оставить без регистрации, для этого достаточно заполнить одно обязательное поле Текст комментария. Анонимные комментарии проходят модерацию и до момента одобрения видны только в браузере автора

Написать новый комментарий

Перед публикацией ознакомьтесь: Политика обработки данных

Спaсибо!


Больше текстов

sound

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта. Часть 7

sound

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта. Часть 6

sound

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта. Часть 5

sound

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта. Часть 4

sound

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта. Часть 3

sound

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта. Часть 2

sound

«Доктор Фаустус» Томаса Манна. Комментарии музыканта

sound

Обнаженный винил

sound

Курьезы аудио: теневая зона звука

sound

Курьезы аудио: Audiophilia nervosa

sound

Наушники: миниатюрный Hi-End

sound

Микрокосмос в голове

sound

Имеющий наушники - услышит!

sound

Комплект усилителей GamuT: «Нечасто доводится слышать столь детальные басы»

sound

Hidden Orchestra. Полет по внутренним мирам на SKIF-18

sound

Путешествие длиной в импровизацию. Интервью с Лизе-Лотте Норелиус

sound

Дмитрий Морозов ::vtol:: о звуковом хакерстве и благословении электронов

sound

Интервью с Ширли Мэнсон: Расставание с плохой девчонкой

sound

Телониус Монк - загадочный молчальник